|
|
![]() |
 Зарегистрироваться |
|
Регистрация позволит Вам иметь полный доступ ко всем разделам сайта, а также размещать о себе информацию.
|
|
![]() |
|
|
|
![]() |
|
|
![]() |
|
|
![]() |
|
|
|
|
![]() |
|
Дневник
|
![]() |
|
Рубрики:
все, КОНКУРС
|
![]() |
Меркантильные женщины? Скупые мужчины? Знаете, что я вам скажу? ИХ НЕ СУЩЕСТВУЕТ!!! Если быть точным, они могут так себя проявлять в определенных обстоятельствах. То есть с теми людьми, которые для них НЕВАЖНЫ. Женщины бывают меркантильными, пока не встретят человека, который будет для них важнее всего на свете. Мужчины бывают скупы, пока не найдут женщину, которой будет не жалко отдать все. Если от вас женщина так или иначе требует денег, это совсем не значит, что она меркантильна ВООБЩЕ! Если мужчина не хочет тратить деньги на вас, это не значит, что он скуп ВООБЩЕ! Они просто являются таковыми к вам, ЛИЧНО К ВАМ. Это трудно признать, но это правда. По отношению к другим людям они могут стать совсем другими...
Однако с вами они, скорее всего, останутся таковыми навсегда. Поэтому от них лучше просто уйти.
Последний раз редактировалось: 17.08.10 23:12
|
ЦВЕТЫ НА ЛУНЕ (рассказ)
Она так любила цветы, что верила, будто не может быть ни одного места, где они не растут.
- Думаешь, даже на Луне растут цветы? – спрашивал я ее.
- Конечно, - отвечала она без малейшей доли иронии.
- Но ведь там же нет воздуха, и перепад температур несовместимый с жизнью, - увещевал я.
- Ну и что? – отвечала она, глядя мне прямо в глаза.
Этот наш маленький странный спор я вскоре, конечно, забыл – в конце концов, даже объявись на Луне цветы, мир для меня не перевернулся бы; я бы не перестал ходить на работу, по субботам выбрасывать лишнюю энергию в ночных клубах, раз в год отправляться куда-нибудь в отпуск (туда, где уж точно растут цветы). Честное слово, ну что мне с того, есть на Луне цветы или нет? Но для нее это стало, похоже, вопросом жизни и смерти. Причем в буквальном смысле.
С того нашего разговора она начала очень внимательно слушать все выпуски новостей, в которых рассказывали что-то о Луне, и особенно о лунных находках. Конечно, большинство этих находок были интересны только для ученых. И уж естественно, что ни в одном репортаже не упоминалось чего-то, даже отдаленно напоминающего цветы.
Она стала ходить в библиотеку, чего с ней не случалось уже давно. Я думал, она просто занимается, как и все нормальные студенты. Ну там, курсовые пишет, рефераты, сотворяет прочий обязательный в этой жизни бумажный мусор… Как все обычные люди. Просто потому, что через это надо пройти. Но однажды она как-то вскользь заметила:
- А ты знаешь, что на берегу Моря Ясности ученые нашли следы возможного присутствия воды?
- Моря чего? – переспросил я. В моей географической системе отсутствовало это название.
- Моря Ясности, - слегка обиженно ответила она.
- Это где такое? – слегка недоверчиво спросил я. С ней случались иногда такие вещи: она путала какое-то название, а потом с абсолютно убежденным видом произносила исключительно умную тираду, относящуюся к совершенно, казалось бы, посторонней теме. Причем в ее восприятии все было в полном порядке и неразрывной логической связи. Окружающие обычно просто смеялись, в то время как она с непонимающим и оскорбленным видом смотрела вокруг те несколько секунд, пока ей не объясняли, что она ошиблась в главном – в наименовании предмета разговора.
- На Луне, - ответила она со своим обычным достоинством.
Тогда я и вспомнил тот наш разговор. С тех пор прошло уже с полгода, не меньше.
- Интересно, и когда же это открыли?
Она немного смутилась – с памятью на даты дела у нее обстояли не очень.
- Ну-у-у, кажется, где-то в семидесятых.
- В СЕМИДЕСЯТЫХ?
- Ну да, - она обезоруживающе похлопала своими длинными ресницами, окружавшими большие темно-карие глаза. Что говорить, под ее наивно-томным взглядом я мог только капитулировать. Она мне нравилась. Как, впрочем, и большинству других мужчин. Несмотря на все свои странности, а может, и благодаря им.
Только вот ей самой, похоже, никто по-серьезному не нравился. Во всяком случае, я никогда не замечал, чтобы она встречалась с кем-то долго. Так, появлялась утром с одним, после занятий шла домой с другим, в переменах общалась еще с добрым десятком своих воздыхателей, но никогда я не слышал от нее ни единого слова о том, что она к кому-то что-то чувствует. И потому решил, что она просто слишком легкомысленна, чтобы завязывать серьезные отношения с парнями. Что говорить, у меня и у самого в ту пору еще ветер в голове гулял…
(продолжение дальше)
|
(продолжение)
- Это случилось тридцать лет назад, а ты мне заявляешь об этом, как о последнем научном прорыве! – я, как обычно, был несколько шокирован ее манерой преподносить факты.
- Ц, - она прищелкнула языком, как будто жалуясь на то, что вынуждена растолковывать мне такие очевидные вещи, - ну какая разница, когда это произошло? Главное ведь, что там могут найти и семена цветов… - она мечтательно подняла глаза к потолку, - которые все эти годы ждут своего часа… Представляешь, - она восторженно посмотрела на меня, - однажды какой-нибудь астронавт добудет из лунного грунта семена цветов, принесет их на свою станцию, посадит в землю, польет водой, и они прорастут! Он полюбит их нежные росточки, и они начнут расти, подниматься, и вырастут в большие лунные растения. И в один прекрасный момент у него расцветут прекрасные лунные розы… такие, которых еще никто никогда не видел. Представляешь? – повторила она, заглядывая мне в глаза, словно силясь увидеть, смог ли разделить ее восторг по поводу этой воображаемой картинки.
Я почесал подбородок.
- Знаешь, как-то не очень, - ответил я честно.
- Так я и думала, - она разочарованно опустила глаза и откинулась на спинку стула. – Мужчинам вроде тебя просто не дано вообразить такое.
- Вроде меня? Что ты имеешь в виду?
- Ну… - она поднесла ко рту ручку и зажала ее наконечник в зубах на секунду. – Вы же все такие… практичные. Что вам до каких-то цветов, особенно лунных… На них же денег не заработаешь.
- Хм, ну, вообще-то может и заработаешь… - мои мозги нащупали привычное русло.
- Ну вот! – она, будто оскорбленная в лучших чувствах, всплеснула руками. – Я же не об этом совсем! Вы, мужики, только и можете думать, что о деньгах!
- Ну почему же… - начал я и осекся. Конечно, мы думаем далеко не только о деньгах. Но, разумеется, спорить на эти вопросы можно до бесконечности, а легче все равно никому от этого не станет.
Она легла в больницу, когда мы перешли на третий курс. Просто не появилась на занятиях. Ни в первый день учебы, ни во второй, ни в третий. Ни даже через неделю. Каким-то образом стало известно, что она в больнице, и однажды я пошел ее проведать.
Как сейчас помню, был тогда погожий осенний денек, листья на деревьях еще были зелеными, но небо уже приобрело ту особенную глубину, что отличает начинающуюся осень от беззаботного лета. Я тогда надел свои новые джинсы и новый свитер, как на парад. Почему-то очень торжественное было чувство. Сам не знаю, от чего.
Она не смогла выйти ко мне. Медсестра проводила меня к ней в палату, где она лежала в обществе трех старух. Странно, тогда еще подумал я, такая молодая – и среди глубокой старости, как юный, только проклюнувшийся росток, придавленный к земле пожухлыми прошлогодними листьями.
В палате время от времени сильно шумело – похоже, промывали под давлением систему отопления. Да где-то на верхнем этаже кто-то постоянно колотил по стене. Словом, покоем тут даже не пахло. А пахло, скорее, какими-то гниющими тряпками. И обычной больничной карболкой, конечно.
Больше всего меня тогда поразило ее лицо. С ним произошла совершенно непостижимая метаморфоза, настолько радикальная, что я даже не сразу ее узнал, и в то же время я не мог описать, сформулировать, в чем же конкретно произошли изменения, что же с ней не так. Просто… она изменилась. Как будто из нее сверхъестественным образом выкачали всю кровь и зарядили ее жилы совершенно непонятной и чуждой организму жидкостью, которую сердце продолжает по инерции гонять без остановки, хотя смысла особого в том уже не осталось.
(продолжение дальше)
|
(окончание)
О чем мы тогда с ней говорили, я и не помню толком. Помню, что разговор как-то не клеился. Я смотрел на нее, не в силах узнать лежащего передо мной человека, а она смотрела на меня, отчаянно стараясь казаться той же, кем была раньше, и с каждой секундой все больше убеждаясь в том, что эти усилия тщетны. Мы обменялись десятком ничего не значащих фраз, я пожелал ей здоровья и ушел, сославшись на то, что ей необходим покой.
В следующий раз я пришел к ней через неделю. Тогда я уже знал, что болезнь ее неизлечима, и жить ей осталось считанные дни.
С собой я, конечно же, принес огромный букет цветов – таких разных, что многие из них я даже не знал, как называются. Цветы в моих руках, кричащие, бурлящие жизнью, смотрелись чужеродным пятном на фоне мрачных серо-зеленых стен больницы. Ее палата, конечно же, была уже уставлена невообразимым количеством цветов, но вот странное дело – здесь они уже не смотрелись радостно. Скорее, это зрелище больше напоминало груду похоронных венков.
Она посмотрела на мой букет вполне равнодушно – впрочем, я и не ждал бурной реакции. Я приготовил кое-что более мощное, что, как мне тогда казалось, точно должно было поднять ей настроение, хотя бы на этот день. Честно говоря, о большем я тогда и мечтать не мог. Единственное, что тогда для меня имело смысл в жизни – это хоть как-то подарить ей радость, просто вызвать улыбку на ее лице. Мне казалось, этого будет вполне достаточно, чтобы я почувствовал себя счастливым.
И когда я вошел, она улыбнулась.
Очень легко, почти незаметно, но я все-таки заметил. Уголки ее губ чуть тронулись вверх. И я расцвел.
- А ты знаешь, что открыли ученые? – провозгласил я с порога.
Она улыбнулась чуть шире, и едва заметно покачала головой. Я подошел ближе, положил букет на соседнюю пустую койку, и сел на табуретку рядом с ней.
Только сейчас я заметил, как светятся ее глаза. Это показалось мне тогда очень странным. Не могут у больного человека так светиться глаза, подумал я. Ведь ей же очень больно, ее накачали наркотиками, проводят над ней какие-то ужасные процедуры… А она – все-таки находит в себе силы улыбаться. Причем улыбаться мне…
- Так вот, - продолжил я, - ты, наверно, не поверишь, но на Луне нашли цветы!
Я сказал это как можно громче и увереннее. Честно говоря, дома я репетировал эту фразу не один час, прежде чем счел ее произношение достаточно убедительным. Но на нее это, казалось, не произвело никакого впечатления. По крайней мере, выражение ее лица ничуть не изменилось: глаза все так же светились, губы – так же спокойно улыбались.
Я продолжал игру.
- Все произошло почти так, как ты говорила. Новый луноход взял очередные пробы грунта, и в них нашли нечто подобное цветочным спорам. Ученые произвели там с ними какие-то свои действия, короче, типа оживили их, посадили в землю, и они проросли! Представляешь? Скоро где-то на земле распустится первая лунная роза!
Она все так же тихонько смотрела на меня своими светящимися глазами, и продолжала улыбаться. Мне стало немного не по себе.
- Ты знаешь, - тихо прошелестела она после долгого молчания, - спасибо тебе. Огромное тебе спасибо. За все.
Она облизала сухие губы.
- Но мне, честно говоря, уже все равно.
Она умерла через двенадцать дней после того нашего разговора. С того момента и до самой ее смерти мы больше не встречались.
И теперь, наверное, больше ни один человек во всем мире не верит в цветы на Луне.
Кроме, разве что, меня.
(с) Сегодня Йа Солнце 3.04.2007
|
Меркер смотрит на мир
рассказ
Меркер взирает на суету ночного города, сидя на краю смотровой площадки самой высокой колокольни. Неунывающий бродяга-ветер заигрывает с его короткими волосами. Отсюда, с башни высотой больше двух типовых девятиэтажек – самых высоких домов города – мир совсем другой. Люди в нем размером не больше кота.
Меркер провожает взглядом блестящий автомобиль, медленно едущий вдоль тротуара. Больше на улице машин нет, да и людей уже немного – время позднее. Люди в автомобиле, кажется, говорят о чем-то с молоденькими девушками, идущими по тротуару. Девушки старательно смотрят вперед, делая вид, что игнорируют людей в автомобиле. Меркер вздыхает. Господи, думает он, мир словно стоит на одном месте, только делает вид, что вертится все быстрее и быстрее. С самого детства Меркер любил приходить сюда, на вершину города, и смотреть на него сверху. И, сколько Меркер себя помнит, всегда – каждый вечер, особенно теплыми длинными летними вечерами, история повторяется. На бульвар выходят молоденькие девушки, обычно парочками – наверное, чтобы было не так страшно, - а такие же молодые парни исполняют ритуал знакомства. Даже автомобилями запасаются для этой цели. Чтобы произвести впечатление. Меркер морщится.
Автомобиль внизу взревывает, так что Меркер вздрагивает от неожиданности, взвизгивает колесами по асфальту и уносится вперед. Неудача, - думает Меркер. Значит, кому-то другому сегодня повезет. Когда девушкам надоест мотаться взад-вперед по бульвару.
Меркер всегда умел пробираться сюда, на вершину башни, незамеченным, проворно обходя контролеров. Обычно он оставался здесь на всю ночь, так же, как сейчас, сидеть на самом краю и созерцать жизнь его родного места под иным, непривычным ракурсом. Хотя для Меркера этот ракурс был довольно привычным, в отличие от большинства людей. Люди вообще не склонны смотреть на что-то под иным ракурсом, подумал как-то Меркер. Они предпочитают изо дня в день заниматься одной и той же чепухой, чтобы потом сокрушаться обо всем, что упустили, и глядеть с надеждой на своих детей – мол, может, хоть у них все будет по-другому. Но и у тех, конечно, все идет так же. Одна и та же чепуха, изо дня в день одни и те же ожидания, бесконечные и бесплодные ожидания…
Люди просто сами не знают, чего хотят, решил Меркер. А если и знают, то думают, что это невозможно. Так вот и бегают всю жизнь – из одного тупика в другой, от одной нелепости к еще большей.
Меркер был другим. Его всегда считали немного странным. Он же считал себя просто свободолюбивой личностью. Именно поэтому – из любви к свободе – он и был принципиально бездомным. По крайней мере, так он всем говорил.
Люди прикрепляют себя к одному месту, как курицы-наседки. Так долго мечтают об этом месте – Своем Доме, - что, получив его наконец, тут же принимаются за его переделку. Проводят длиннейшие и скучнейшие ритуалы – иногда по нескольку лет, - чтобы прикрепить к себе другого человека. И – правильно! – тут же заняться его переделкой. Обзаведшись чем-то одним, тут же мечтают о другом. Поэтому им всегда всего мало. Оттого и страдают.
У Меркера же был весь мир. Ну, по крайней мере, весь этот город. Ему не нужно было ничего покупать – надо было лишь незаметно проскользнуть в башню и подняться на самый верх. И вот он – весь город – у его, Меркера, ног. Далеко внизу, светится себе своими карнавальными огнями, ходит, ездит, носится, как угорелый… Меркер волен созерцать его столько, сколько вздумается. Совершенно бесплатно.
(продолжение дальше)
|
(продолжение)
Конечно, Меркер не может заплатить за вход. Он вообще ни за что не может заплатить – но не испытывает по этому поводу ровным счетом никаких комплексов. В его мире все такие. В мире бездомных.
Меркер считает, что ему безумно повезло с местом рождения. Город, где он живет, почти никогда не замерзает. Летом, правда, здесь жуткая жара, но ночью она спадает. Как и все – ну, или почти все – бездомные, днем Меркер находит себе убежище где-нибудь в сухом подвале. А ночью – ночью выходит на охоту. Охота, конечно, - громко сказано: редко удается полакомиться чем-то более вкусным, чем мясные отходы с помоек. Ну, да Меркер не жалуется. Тихими летними ночами он быстро прочесывает свою территорию, мгновенно поедая все, что найдет более-менее съедобным. Ему надо успеть до собак – эти сволочи совершенно ни с кем и ни с чем не считаются. Конечно, большинство из этих грязных оборванных тварей никакой опасности не представляет – Меркер давно научился защищать себя от самых разных угроз, - но они имеют привычку собираться в стаи. Нет ничего хуже стаи голодных уличных псов - такие могут загрызть в два счета, не успеешь и глазом моргнуть. Особенно если на дворе зима – тяжелое время для всех бездомных.
Меркер старается как можно больше есть летом, чтобы набрать запасы жира на зиму. Но, как правило, одним собственным жиром не прокормишься. Поэтому Меркеру приходится иногда просить поесть. Конечно, в прямом смысле слова он не просит – для этого он слишком горд. Он просто ложится где-нибудь в отапливаемом подъезде, на который еще не поставили дверь с кодовым замком, и лежит, не двигаясь, будто собирается умереть, на лестничной площадке. Большинство жителей, конечно, проходят мимо, делая вид, что его не существует. Возможно, его и правда нет в их узком эгоцентричном мирке. Они слишком заняты собой и своими суматошными делами, чтобы заботиться о жизни какого-то бродяги. Но находятся и другие. Они выносят ему кое-что поесть. Меркер всегда благодарит их – взглядом, только взглядом. Но они его понимают. Эти немногие способны многое понять.
Меркер смотрит на мир с большого моста над рекой. Здесь ветер сильнее и холоднее, чем на колокольне. Иногда Меркеру кажется, что особенно сильный его порыв может запросто сбросить его вниз, в темные вечно колышущиеся воды. Интересно, а реки когда-нибудь умирают? – думает Меркер, - или они обречены до скончания веков так же монотонно и бессмысленно перекатывать желваками своих волн, будто в бессильном гневе на свою незавидную участь?
За спиной Меркера с шумом проносятся машины. Движение здесь гораздо интенсивнее, чем на бульваре под колокольней. Только людей совсем нет. Они бывают здесь только днем, когда идут через длинный мост на заросший степной травой пляж, или дальше, на рынок. Ночь – это время Меркера. Другие бродяги сюда обычно не ходят – искать здесь нечего, кроме ветра и воды далеко внизу. Поэтому здесь, как и на колокольне, Меркер чувствует себя в суровом уюте добровольного одиночества.
Меркер был таким всегда. В глубине души он считал, что выбрал свое одиночество не сам – это выбрала для него жизнь. Меркер не помнил своих родителей – он родился на улице, его мать покинула его, едва вскормив. Тогда они жили на свалке, прячась от непогоды в больших коробах из-под какой-то техники. Там было относительно много еды, но очень уж воняло. Однажды вечером его мать ушла и не вернулась. Меркер тогда был еще совсем маленьким. Едва живой от страха, он искал ее по закоулкам, забирался на горы мусора, надеясь увидеть ее сверху – все бесполезно. С того времени он полюбил возвышенности.
(продолжение дальше)
|
(продолжение)
Некоторое время он продолжал жить на свалке, пока его оттуда не прогнали. Он был одиноким и слабым ребенком, но никто из других бродяг не пожелал взять его под свою опеку. Он нашел себе прибежище в подвале одного из старых деревянных домов, стоявших неподалеку. Дом был запущен, небольшой сад давно зарос сорняками - хозяева, видимо, держали его просто как капиталовложение. Меркер, конечно, соблюдал осторожность, стараясь не попадаться лишний раз на глаза соседям – вряд ли ему позволили бы здесь околачиваться. Но в целом он был доволен – в подвале было гораздо теплее, чем в коробах среди мусора, и наступающая зима больше его не пугала.
Ночами он продолжал пробираться на свалку, чтобы найти себе еду. В соседские дворы залезть он не решался. От бродяг – тех, что выгнали его со свалки, - ему, конечно, не удалось скрыть свои ночные визиты, но обычно они делали вид, что не замечают его. Видимо, где-то глубоко в их сердцах все-таки затаилась жалость и чувство стыда за то, что так жестоко обошлись с беспомощным ребенком. Меркер был им за это молчаливо благодарен.
Само собой, Меркер вырос нелюдимым и свободолюбивым. Вскоре ему стало скучно во дворе у свалки, он захотел увидеть мир. Он сменил место своего проживания, перебравшись в город. Несколько ночей подряд он шел вдоль большой дороги, по которой с ревом проносились машины – так же, как сейчас по мосту позади него. Он верил, что эта дорога приведет его туда, откуда все они берутся, к источнику чудес и океану еды. В конце концов, именно оттуда на свалку приезжали мусоровозы. Значит, если там так много еды, что ее избыток вывозят на свалку, Меркер-то уж точно сможет найти себе источник пропитания.
Город таил в себе огромное количество открытий, но еще больше опасностей. Поначалу Меркер был поражен его ослепительным блеском, роскошью и чистотой, веселым шумом и огромным количеством людей. Он, как зачарованный, смотрел по ночам в горящие окна высоких домов. Там люди проводили свою прекрасную жизнь, там было тепло и уютно. Меркер все чаще ловил себя на мысли, что и сам хотел бы жить в одном из таких домов. Ему начинало казаться, что именно для этого он здесь и оказался – чтобы начать другую жизнь, такую же сытую и безоблачную, как у этих людей.
Именно тогда он набрался смелости и первый раз зашел в подъезд дома, где, как ему казалось, должны жить самые счастливые люди. Вот сейчас, думал он, откроется одна из этих роскошных дверей, оттуда выйдет добрый и милый человек с широкой улыбкой на светящемся радостью лице, и пригласит его войти. Накормит вкусным ужином, позволит погреться в теплых желтых лучах домашнего света, а может, даже разрешит остаться.
Из дверей выходили люди, но они его не замечали. Меркер сидел на каменном полу, глядя на них полными нежности глазами, но они лишь проходили мимо, опустив взгляд, лишь иногда ворча что-то себе под нос.
Тогда Меркер понял, что эти люди ему совсем не рады. Они вообще мало чему рады. Люди слишком озабочены какими-то проблемами, чтобы даже заметить красоту и совершенство того, что их окружает. Они вечно чем-то недовольны, и вечно хотят что-то изменить. Так и проходят их жизни – в стремлении сделать еще лучше то, что и так хорошо.
Люди в основной своей массе глупы, понял Меркер. И их глупость и ограниченность заставляет их быть такими черствыми.
С тех пор Меркер все чаще и чаще убеждался в правильности своего мнения. Люди будто загипнотизированы своими условностями и ритуалами. Ценность для них имеет не сама вещь, а то, что она означает в их обществе – некий символ, фетиш, как они это называли. Даже из еды они сделали фетиш, как позже убедился Меркер. Меркер никогда не гнушался никакой едой; конечно, какая-то еда была более вкусной, какая-то – менее, но все равно это была лишь еда. Но с каким лицом люди поглощали некоторые виды пищи – это не поддавалось описанию. Их будто распирало от самодовольства, когда они ели маленькие черные рыбьи икринки. Намазывали их на хлеб с таким видом, будто всю жизнь прожили именно ради этого момента. Такие смешные.
(окончание дальше)
|
(окончание)
Примерно так же они относились к своим блестящим машинам. Меркеру никак не удавалось понять, что они во всем этом находят. Самое невероятное, что люди, едва купившие себе блестящую машину, тут же начинали говорить о другой, а Меркер недоумевал, почему им недостаточно просто смотреть на эти красивые машины. Ему – Меркеру, - было чуждо желание обладать чем-то – впрочем, как и желание принадлежать чему-то. Или кому-то. Конечно, машины были красивыми, а икринки, наверное, вкусными – но не настолько же, чтобы посвящать им свои жизни.
Тогда Меркер окончательно убедился в том, что все люди в городе сошли с ума. Теперь он старался держаться от них подальше.
С другими бродягами он тоже не особо ладил. У большинства из них были безумные глаза; они, казалось, были глотку друг другу перегрызть за кусок ароматного мяса. Видимо, и их захватило всеобщее безумие, решил Меркер. Тогда он и решил, что проживет свою жизнь один, вне чьего-либо общества. По крайней мере, никто не сможет лишить его свободы, никто не посягнет на его принципы. Пусть он будет единственным, кого не коснулось массовое сумасшествие.
Конечно, Меркеру было непросто одному. Стычки с другими бездомными случались нечасто, но в городе было полно собак, которые, помимо того, что внаглую вычищали все объедки из мусорников, еще и нападали на него – на его же, Меркера, территории. Со временем он научился жить с этой постоянной угрозой, и даже иногда, набравшись смелости, криками отгонял драных псов от своих мусорников. Они смотрели на него своими тупыми от голода глазами, норовя улучить момент, когда он отвернется, чтобы впиться ему в горло грязными клыками. Он не уступал, и тогда они уходили, чтобы через несколько минут вернуться со своей стаей, но к тому моменту Меркер уже успевал скрыться. Что говорить, псы были опасны.
Но Меркер страдал не от них.
Иногда, лежа в своем подвале под трубой отопления в холодный зимний вечер, Меркер вновь мечтает о своем доме. О том, как хорошо было бы познакомиться с хорошей доброй женщиной, зажить с ней под одной крышей, чтобы вечерами греться о ее тело и согревать его своим. Меркер представляет, как они лежат вместе на диване, гладя друг друга, рядом стоит блюдо с горячей вкусной едой, а вокруг весело бегают дети… С трудом Меркер отгоняет от себя эти мысли, но они возвращаются к нему снова. Не судьба, говорит он себе, но продолжает мечтать. Это слишком большая для меня роскошь, думает он, и снова уносится мыслями в свой теплый и уютный дом.
Вот он лежит на мосту, замерзая от холода. Тело его укрыто тонким слоем снега; снег уже не тает на нем. Дует ледяной ветер, свистя в окоченевших ушах. На мосту – ни души. Сезон пляжа давно закончился, и идти по мосту некому и некуда. Идеальное место, чтобы встретить свою смерть, думает Меркер. И вдруг прямо из снежного вихря, серебрящего ее длинные волосы, появляется Она. Она смотрит на него полными слез от сострадания и холодного ветра глазами. На ней теплая шуба, в которую свободно могут поместиться они оба – Меркер совсем исхудал от зимнего голода. Она опускается на колени около него, и из глаз ее текут белые ручейки, быстро покрывающиеся тонкими льдинками.
- Привет. Меня зовут Меркер, - он из последних сил улыбается, щуря глаза.
- Мрр-мяу, - слышит Она.
Она улыбается в ответ и протягивает ему свою мягкую теплую руку.
Меркер поплотнее прижимается к теплой трубе в своем подвале, сворачивается клубочком, поджав хвост, вздыхает глубоко и засыпает.
(с) Сегодня Йа Солнце, 26-27.08.2006
|
ЗУБ
рассказ
Меня зовут Клык. Точнее, Правый Верхний Клык, если официально. Фамилия у меня Зуб. Нас таких – Зубов – на планете Федя тридцать два. Поправочка, было когда-то тридцать два, теперь уж тридцать один остался. Естественно, мы родственники. И даже чем-то похожи друг с другом.
Живем мы в месте, называемом Ротовая полость. Не знаю, кто дал ей такое дурацкое название, ну да в конце концов родину не выбирают. Местечко, конечно, то еще… Чего только в нем не бывает, какую только гадость с неба не бросают. А наша работа – эту гадость разгребать, совместно с Языком. Фу, ненавижу его… Тупица. У него даже фамилии нет. Вечно один, скользкий, аморфный какой-то… и постоянно движется. Как будто шило у него в одном месте. Даже в священное время Сон то и дело подергивается. Фу, смотреть тошно.
Мы, Зубы, совсем другие. Наша задача – выстоять во что бы то ни стало. Что бы сверху не упало, мы должны стоять на месте. Временами приходится худо, конечно, особенно когда случаются планетные катаклизмы. Тогда наше местечко страдает, пожалуй, больше всего. Стихия ударяет внезапно и сильно, на стенах вокруг появляются таинственные кровавые следы, и нам тогда надо особенно крепко держаться друг за друга, чтобы перенести все удары.
Еще плохо бывает, если что-то жесткое на перемолку забросят. На меня еще ни разу не попадало, а вот на Левую Нижнюю Шестерку было дело – у той аж искры из глаз посыпались, какой-то камешек оказался, жутко твердый. Кидают что попало, блин… После того раза Шестерка так и не оправилась. Треснула. Долго болела. Мы все сочувствовали, тоже иногда болели из солидарности. А потом ее не стало. С Наружи протянулись Великие Щипцы, и ее не стало. Мы даже глазом моргнуть не успели, как хлоп – и Шестерки больше нет. Но ей это, наверное, и к лучшему было. Слишком уж она мучалась.
А недавно и меня стали одолевать плохие предчувствия. Как-то раз, во время Визита К Стоматологу, когда мы должны были показать себя во всей красе, Голос произнес что-то о том, что я как будто тут лишний. Это я-то лишний? – подумал я. Как же это? Рос себе, рос, столько лет, работал, как все, чистый – почище иных буду, и уж точно покрепче – и вдруг лишний? Не может быть, подумал я. Но в этот раз Зеркальце подозрительно надолго замерло около меня… Это плохой знак, всем известно. И остальные Зубы с этого дня стали на меня смотреть по-другому. Как будто я и правда лишний. Может, это из-за того, что я не смог стоять со всеми в одном ряду?
Когда мы только начали пробивать себе путь и отвоевывать свое место у Молочных, этого самого места оказалось мало. Передние выросли слишком уж большими, и внаглую заняли место первыми. Потом и остальные подоспели. А я задержался, укрепляя свои корни. И вот результат – места мне не хватило, и пришлось примоститься сбоку, вне общего ряда. Но я все равно держался, корни свои закрепил хорошо, и ни разу даже не пошатнулся, хотя Наружная Стихия один раз ударила прямо по мне. Да, было такое, было. А теперь, значит, я – лишний?
(продолжение дальше)
|
(продолжение)
- Ты уж извини, друг, - сказала мне рядом сидящая Четверка. – Кажется, это я должна была быть лишней.
- В смысле? Что ты хочешь сказать вот этим «извини»? – я не мог поверить в свою бредовую мысль.
Четверка о чем-то пошепталась с остальными.
- Лучше, чтобы ты об этом знал. Ты крепкий, выдержишь.
- О чем знал?!!
- Понимаешь… хммм… тебя решили удалить.
- Меня?!! Удалить?!! За что?!! Я даже не болел никогда, не пошатнулся ни разу! Вы что, разыграть меня решили?
- Нет. Мы уже давно об этом знаем. Планета Федя тебя больше не хочет видеть. Говорит, что ты портишь ее Внешний Вид. И нас решили Выровнять. Но тебя придется удалить. Таковы правила – ты не поместился.
- И это ты, которая всю жизнь стояла рядом со мной, мне говоришь, что меня надо удалить, потому что «таковы правила»?! Да я плюну в лицо тому, кто придумал эти «правила»! И пусть попробует что-нибудь со мной сделать – черта с два, не выйдет ничего! Я держусь крепко!
После того разговора прошло много времени. Случился даже еще один Визит К Стоматологу; теперь они стали частыми. Хотя повода вроде бы не было. И я понял, что Четверка права. И мое предчувствие меня не обманывает. Меня решили удалить.
Боже, как я переживал. За что? Почему именно я? Я ведь всю жизнь служил только верой и правдой, ни разу никого не подвел… Просто потому, что мне не хватило места?..
Сейчас я уже смирился со своей участью. Говорят, смерть – это не так уж страшно. Просто тебя отрывают от планеты – и все. Потом только летишь в тоннель из света. Даже не чувствуешь ничего. Четверка подбадривает, говорит, чтобы я держался до последнего и ушел непобежденным.
А мне уже все равно. Мне стало просто все равно. Я иногда представляю, как вдруг распахивается небо, ко мне тянутся своими блестящими жалами Великие Щипцы. И все вдруг кончается. На моем месте быстренько появится Тромб – уж этот-то своего не упустит. А потом, спустя какое-то время, оно просто затянется, как будто меня тут и не было вовсе…
(с) Сегодня Йа Солнце, 25.07.2006
|
|
| 1 | 2 |
|
Знакомства
Лента событий
Основное
